a

Крамольник. Продолжение

1

2

3

Поначалу я опасался, что моё приключение завершится арестом и изоляцией, если не сразу, то в ближайшие дни. Однако ничего такого не случилось, мне даже не изменили маршрут – система не знала, что я отлучался. Что до выступления – я сильно злился в первую очередь на себя, нежели на зрителей, потому что не сумел до них достучаться. Вскорости моя злость сменилась отчаянием, ибо я осознал, что никогда до них не достучусь, даже если выверну себя наизнанку, ткнув им под нос простыню своей несуществующей души.


Я был почти уверен, что такие «выступления» утраиваются для всех крамольников, и меня подмывало расспросить своих заблудших коллег, но Романа и Риту подставлять не хотелось, а с прочими я ещё не сдружился.

Борода вышел в понедельник. Он появился в столовой как ни в чём не бывало, на кого-то с ходу цыкнул, кому-то пожал руку, а завидев нас, расплылся в улыбке, отчего его борода распустилась как павлиний хвост, взял поднос и с достоинством уселся за стол.

Он был здоровенный, на две головы выше меня, рыжий-рыжий, с тихим огнём в глазах:

– Ну что, соскучились, други?

– Ещё как! – ответил за всех Роман.

– Это хорошо. Это сердце греет. А теперь надобно согреть потроха – совсем захолодели от этой непогоды.

И он принялся по-простецки жадно сёрбать суп.

Я тоже набросился на еду, заторопился, время от времени поглядывая на Бороду, уж очень мне хотелось перемолвиться с ним с глазу на глаз. Но наш лихой крамольник не спешил, и мне пришлось сбавить обороты. Эх, наверное, сегодня поговорить не удастся…

После еды все дружно закурили. Поболтали о том, о сём, но про изолятор не вспоминали. Потом Рита заметила, что стоит утепляться – завтра с утра ожидается минус.

– Ох, терпеть не могу такую погоду – вначале скользишь, потом грязищу месишь, – поморщился Роман.

Борода заскучал и, видать, оттого с прищуром посмотрел на меня.

– А что наш юнец? У тебя что-то стряслось, малыш?

– Ничего подобного,– отнекался я.

– А что ж ты меня весь обед очами сверлил? – не поверил здоровяк. – Ну, выкладывай!

– Это… личное, – промямлил я.

– Так давай отойдём в сторонку, – тут же предложил смекалистый бородач.

Рита с Романом выразительно переглянулись, но любопытничать не стали.

Мы уселись за свободный столик в дальнем углу. В глазах сразу запекло – почему-то весь дым скапливался именно здесь и стелился над головами сизым туманом.

– И? – потребовал объяснений Борода.

Я нагнулся к нему через стол и прошептал:

– Скажи… тебя водили выступать в… ресторан?

Он хмыкнул:

– Так вот в чём дело!

– Мне сказали, что это обсуждать нельзя. Так что если я ляпнул лишнее…

Борода нахмурился, задумчиво уставился на пропалённую скатерть и негромко сказал:

– Ничего. Обсудим, если нужно. Не хочется, конечно, опять в изолятор – только ведь вышел! А ты, дружище, не боишься туда попасть?

Я помотал головой, рассчитывая услышать ответ.

– Ну что сказать: водили, и не раз. И всех наших периодически водят.

– Зачем? Это развлечение у них такое? Чего они добиваются?

– Развлечение? Ну ты даёшь! Это часть нашего наказания. Или же исправления, как тебе больше нравится. На таком «выступлении» следует раскаиваться и молить о прощении. Убедительно молить. Может, простят.

– Я не знал… – пробормотал я.

– Э, сдаётся мне, ты там дров нарубил? – прозорливо справился Борода. – Что, устроил им настоящий крамольницкий стендап?

– Вроде того, – согласился я.

– Не беда… Или же ты в ближайшей перспективе рассчитываешь на помилование?

– Вообще не думал об этом, – признался я.

– Зря. Я бы на твоём месте крепко задумался. Ты ещё молод, а жизнь – она ведь одна. Или же, не дай бог, я возбудил твой пылкий разум своим никчемным примером? Брось, неужели ты вознамерился бродить с колокольчиком до старости лет?

– Почему никчемным? – заспорил я. – Ты ведь пытаешься…

– Что? Просветить людей? Изменить мир? Ну – до последнего пытался! А теперь хочу, чтобы все от меня отстали, оставили в покое, хочу дожить свой век достойно, без этого фиглярства!

Я оторопело уставился на Бороду – неужели его сломали?

– Понимаю, ты удивлён и, может, даже разочарован. Небось, думаешь, что я сдался? Вовсе нет, просто я наконец-то прозрел. И знаешь, что мне открылось? Людям не нужны твои с трудом добытые знания, твои прозрения и откровения! Они не способны их воспринять, поскольку эта способность давно атрофировалась. Они живут в прекрасном мире, а то, что мы не считаем его таковым – так это сугубо наша проблема. Пойми, глупо пытаться дать свободу тем, кому она не нужна. Единственное, за что стоит сражаться, так это за собственную свободу.

– Но как быть свободным в таком мире?

– Свобода иллюзорна, – вздохнул Борода. – Однако в любой системе можно устроиться так, чтобы она тебя не замечала. Не лезть на рожон, не провоцировать, не пытаться быть героем… Хотя бы задумайся над моими словами! Ты молод, в тебе играет кровь, сейчас ты желаешь сразиться с системой, но это всё равно что пойти на дракона с деревянным мечом. Ты не сможешь победить. Никогда. И потом, если плохо лично тебе, это не значит, что плохо миллионам. Им как раз хорошо. Повторюсь, никого не нужно спасать, никто этого не ждёт и никто не оценит твоих усилий. Будь честен с самим собой и позволь миру быть таким, какой он есть.

– Но ведь раньше мир был другим, – возразил я. – Люди сражались за идеи, надеялись и верили, были живыми в конце концов! Не могу понять, отчего всё так переменилось? Может, нас тайно поработили… инопланетяне?

Борода хохотнул, а потом серьёзно заметил:

– А ты не думал, что это эволюция? Что наконец-то после тысячелетий войн и тотальной несправедливости, человечеству удалось перейти на новый уровень развития? И если так, то мы с тобой просто рудименты прежней эпохи?

Я хотел ответить, что не верю в такую эволюцию, но дали ток, и слова остались в горле.

Пришлось вернуться на маршрут.

Мне было жарко в холодных осенних сумерках, и в то же время меня знобило. Внутри клокотала злость и разливалась горесть – тот, на кого я равнялся, по чьим стопам собирался пойти, вдруг превратился в предателя и труса. Но я недолго осуждал его за малодушие, потому что неожиданно начал жалеть. Я подумал, что жизнь нагибает людей, как ветер тяжёлые колосья, и чем тяжелее мысли, тем сильней они склоняются к земле, пока внутренний стержень не лопнет. Как знать, выдержит ли мой?

И тогда я сжёг все мосты и отказался от имени, этой последней связи с прошлым. Ведь только тот, кто не хватается за прошлое, открыт для будущего.

Сомнений больше не было – был только путь, по которому надлежало идти.

4